В книге Павла Флоренского «Иконостас» говорится, что иконы – это окна в инобытие, то есть в иной мир, иное пространство, иное измерение. Об иконах, конечно, разговор особый, но в определённой степени эта мысль философа применима к живописи вообще. Ведь в подобном переходе заключается природа творчества, это его общий знаменатель. А то, насколько полно осуществляется переход, зависит от состояния художника и его мастерства. А с другой стороны – от готовности зрителя.
В полной мере я это ощутил на себе, глядя на работы курской художницы Марины Паниной. Недавно она вернулась с очень интересного пленэра – «Русская Атлантида», который проходил в городе Касимов Рязанской области. Главной его темой были «Русские храмы», и вот в этюдах Паниной, сделанных для заявки на участие в пленэре, моё внимание привлекла работа «На закате. Церковь пр. Симеона Столпника».

Да, это храм, красного цвета… Но это ещё и сказочный дворец. Заходя в который, ты оказываешься в ином мире, совсем не таком как наш повседневный. И по центру та самая дверь, в которую хочется войти… Этот момент достигается благодаря некоторому сдвигу в сторону декоративности, примитивизму, в связи с чем эта работа – как окно в царство славного Салтана – напомнила мне творчество Татьяны Мавриной (1900 – 1996).

А вот ещё одно окно – новогодний натюрморт с кошкой (вернее, не совсем натюрморт, поскольку есть живое существо). Как найти нужные слова, нужные формулировки, чтобы передать чувства, возникающие от этой картины? Вроде бы всё предельно просто, но душа почему-то сжимается. Очевидно, от тоски по безвозвратно ушедшему детству. Но ведь не только сам предмет, не только лишь тема не дают оторваться взгляду. Что же ещё? И я задумался над тем, что же даёт такой эффект – полного погружения?
Ответ на этот вопрос проскользнул в начале нашей статьи: «то, насколько полно осуществляется переход, зависит от состояния художника и его мастерства, а с другой стороны – от готовности зрителя». Ухватимся за хвост этой мысли.
Да, требуется обоюдная устремлённость навстречу друг другу, иначе ничего не получится. Вот, например, как некоторые зрители отзываются о творчестве той же Татьяны Мавриной:
«С детства ненавижу её иллюстрации к сказкам. Как шаржи из Крокодила...»
«У меня в детстве была книга русских сказок с обложкой от Мавриной. Обложка меня пугала - там был ужасный Иван-царевич, будто второпях намалеванный. Проблему решила просто - обложку оторвала, книгу читала. Мой любимый иллюстратор русских сказок – Елисеев».
Приведём несколько работ Татьяны Мавриной:


Очевидно, что столь нетерпимая реакция возникает в результате определённой настройки системы восприятия. В данном случае у зрителя настройка на чёткую конкретику, на чёткую контурность, на чёткую графичность.
А вот пример другой настройки. Анри Матисс, будучи в Москве, равнодушно бродил по залам Третьяковки, пока не очутился в зале с православными иконами, где не смог сдержать восхищённого возгласа: «Вот ваша истинная живопись!»
А как можно определить творческую манеру Марины Паниной? Это реализм? Или модернизм? Думается, что не то и не другое, а нечто третье. Да, это реализм в том смысле, что изображаются вполне реальные картины из жизни. Но по технике исполнения художница впитала в себя самые разные влияния – от импрессионизма до примитивизма. Впрочем, так сегодня работает большинство профессиональных художников, вырабатывая при этом своё собственное звучание.
Есть оно и у Паниной. Пожалуй, это и есть главный показатель художественного мастерства – когда работы звучат.

На первый план вместо чёткой контурности, академичности изображения выходит игра цвета, взаимодействие красок. И в этом направлении у Марины Паниной обнаруживается очень интересная параллель с Василием Кандинским (1866 – 1944).
В историю изобразительного искусства он вошёл как теоретик абстракционизма, автор причудливых геометрических композиций, однако свой творческий поиск Кандинский начинал именно с игры цвета, с его звучания. И переход к беспредметности происходил не в одночасье, а путём постепенного размывания контуров, растворения предмета в цвете. Когда цвет сам становился предметом.
Вот как выглядел ранний Кандинский:


А вот что находим у Марины Паниной. В одном случае – природный пейзаж, стремящийся к минимуму предметности, во втором – предметы, становящиеся цветовыми пятнами.


А ещё цветы в натюрмортах, где главное – цвет, его сущность, что так привлекает художников-абстракционистов. И это шаг навстречу беспредметности. При этом вовсе необязательно переходить последнюю грань, полностью в ней растворяясь. Но здесь уже у каждого свой путь.
Впрочем, уход в чистую абстракцию Паниной явно не грозит, поскольку основу для своего творчества она находит в окружающей жизни. И это не только курские пейзажи. Будучи человеком активным, в соответствии с девизом капитана Немо «Подвижный в подвижной среде», она работает не только учителем рисования, но также инструктором-проводником по водному туризму. Что в итоге приводит художницу к новым горизонтам – на Север – в Карелию, на Кольский полуостров. И здесь главным предметом становится снег, белый цвет.


С одной стороны это сумма всех цветов, и по сути высшая абстракция. А с другой – белый цвет – символ чистоты, и вот именно этот момент больше всего говорит о внутреннем состоянии художницы. В этой связи вспомним, что у старых мастеров иконописи существовало правило: приступать к работе можно лишь в том случае, когда твоё сознание чисто. Иначе ничего не получится, результат будет нулевым.
Но глядя на работы Паниной, понимаешь, что это правило действенно не только в иконописи, но и в живописи. Здесь, по сути, парадокс под названием предметная абстрактность или абстрактная предметность. Растворение в цвете. Переход.
Олег Качмарский
