В этом году исполняется 25 лет со времени написания литературного шедевра Бориса Агеева новеллы Кто в море не бывал, другое ее название Карагинские Одиссеи.
Борис Петрович один из наиболее именитых современных прозаиков Курска, лауреат нескольких престижных премий. Однако о том, что он знаком более-менее широкой читательской аудитории, говорить не приходится. И дело здесь не в качестве его произведений, а в общей ситуации, характеризуя которую, можно сказать так: современные литературоведы перестали ощущать вкус литературы.
Если пишут, то все вокруг да около: общие слова о высоких достоинствах или же о каких-то сопряженных делах например, о христианском миссионерстве среди малых народов севера… Одним словом, все по касательной, а не по сути.
Совсем иначе обстоят дела в субкультурных пространствах, которые не утратили связи с живыми потребностями своей паствы. Пускай это рэп-баттлы Оксиморон против Гнойного… или восприятие творчества Егора Летова… А если обратиться к собственно литературе, то в полной мере следует отнести к творчеству субкультурного гения эпохи IТ-технологий Виктора Пелевина. Его сколько угодно могут ругать или хвалить, но это всегда живо, поскольку он воздействует непосредственно на вкусовые рецепторы, что применимо и в нашем случае, то есть не в суб-, а общекультурном пространстве. Просто для этого необходимо идти не по краю, а пытаться проникнуть в сердцевину, познать вещь в себе. Другими словами, попробовать Агеева на вкус.
Текущая вода
Так называется повесть, написанная в 1975-м и через четыре года впервые изданная во Владивостоке (другое название Отпуск на острове), ставшая литературным дебютом Агеева. Интересна она, прежде всего, тем, что уже в первых абзацах писатель сформулировал свое творческое кредо:
Скелет сивуча лежал на вершине сопки, на самой ее каменной лысине, череп откатился в сторону. Лисы и росомахи обгладывали мясо по очереди всю зиму, уходили в овраг и наблюдали друг за другом, дабы не нарушался порядок. <…> Валентин выбрал точку съемки и сделал несколько кадров своим Зенитом. Потом сел и начал рисовать. Кажется, ему удалось передать ощущение безысходности смерти. Правда, пришлось зачернить небо, выдержать рисунок в густой черной тональности.
Итого, стремление ухватить всеобщую механику жизни, мировой закон, заходя при этом с конца со стороны смерти. Отсюда и тональность однозначно минор. А также смысл и творческий метод: он из тех писателей, которые рассказывают не о чем-то, а что-то. Как музыкант или художник, автор полностью перетекает в свое произведение, в данном случае в свой текст.
Что характерно для раннего Агеева, так это обилие невольных аллюзий. Это вовсе не подражательность, а естественная переполненность культурными влияниями своего времени, перетекающая субстанция в полном соответствии с названием повести.
На шумном быстром перекате он приметил лисенка. Ну как тут не вспомнить Сент-Экзюпери? А собака-ветеран Маркел это и Джек Лондон, и Кервуд; мужчина и женщина на острове, вечная тема взаимного непонимания конечно же, Антониони; а мимоходом всплывающий в памяти главного героя образ Великого Точило вызывает к жизни бессмертных героев Жоржи Амаду: Кинкаса Сгинь Вода из Старых моряков или Педро Аршанжо из Лавки чудес. А то и целый Квартал Тортилья-флэт Стейнбека. Что же до джазовой темы тут выбор широк: от Фицджеральда до Кортасара.
Текучесть, неуловимость, мимолетность, а стало быть, и ложность чего? Исходя из очевидной символики подобно текущей воде проходящей человеческой жизни. Но именно отсюда, из этого надира, вырисовывается сверхзадача: понять, что же уносит вода и что скрывается за вечным ее движением, иными словами, найти свою душу. В этом первом произведении много суетности, что не характерно для зрелого Агеева. Здесь еще нет равновесия, много мятущихся людей, что и предопределяет дальнейший его путь к их и своему успокоению.
Финал повести двойной: завершились чем-то не столь важно чем разборки, в которых принимали участие Валентин, Жора, Зоя, коряк Маркел и другие. И даже хэппи-энд налицо: она говорит, что любит его. Но настоящий финал не в этом. Он в мире первооснов, которые при желании можно увидеть в сцеплении и действии универсальных природных механизмов, в вечном движении текущей воды.
Кто в море не бывал
У каждого настоящего писателя, художника есть своя вершина, где он решает некую сверхзадачу, попадая при этом точно в цель, путем выхода в новое измерение расширяет пространство в беЗпределье. У Агеева это рассказ или новелла Кто в море не бывал.
Предметом здесь, потрясающе мастерски изображенным, есть с одной стороны море, стихия, целое в потенции, а с другой стороны, герои те, кто устремлен к противостоянию со стихией, и это не иначе как двойственность, но!.. в устремлении к слиянию, к Единству.
И вот ударил ветер. Он зашел воровски против течения с юга, взъерошил тугую гриву накатывающей проливной волны пенными завитушками и стал отпирать нос катера в сторону Оссорской косы, всплывшей далеко к северу, взматерел от встречной тупой силы упорного мотора.
И как тут не вспомнить все тех же Амаду с Хемингуэем… Но! Если хемингуэевский Старик, если герои Жоржи Амаду жангада уходит в море подаются в жестком противостоянии с морской стихией, не ведущем ни к какому слиянию, а рыба это противоборствующая с героем ее душа, как и белый кит Моби Дик, то карагинские одиссеи Кеша и Петруха сами являются необходимой частицей моря как целого. По сути своей это мифические герои, что прекрасно схвачено в их описании.
Кеша: …тот вел себя в воде, как свой: казалось, он может дать зуботычину заблудившейся акуле, пощекочет за жабрами кижуча, ко всему выразит свое отношение, всем своим нагим естеством влитый в этот подводный мир, он казался частью его…
Механик Петруха: Казалось, отодвинь его от мотора, как он тут же взопреет от беспокойства, беспомощно и слепо зашарит вокруг и обретет и зрение и слух, только прикоснувшись снова к своему рычащему соседу.
Здесь видим единство, во-первых, с мотором; во-вторых, их двоих это устойчивое сочетание капитана и штурмана; в-третьих, с морем они части целого, между ними пря, но они единство. И если они его преодолевают, то для того, чтобы слиться с ним. Их гибель в эпилоге не что иное, как возвращение, исцеление, то есть слияние с целым.
Андрей же в своей позиции наблюдатель, и даже балласт, по собственному разумению, чье сознание требует спасательного жилета или круга, тогда как Кеша с Петрухой там, в эпицентре, в воронке. И оттого, что они внутри, а он вовне потому он слышит Ноту, а они нет. И эта Божественная нота кульминация повести, ее высшая точка вертикаль, уводящая в беЗпредельность.
Хорошая пристань
В декабре 2009 года в курском издательстве Славянка тиражом в 30 экземпляров Агеев напечатал первую часть своего романа-одиссеи Хорошая пристань.
В отзывах на книгу с удивлением можно прочесть что-то про романтику морских приключений. Тот случай, когда все с точностью до наоборот: по сути здесь ничего не происходит происходящее как зыбь на воде. Скорее это напоминает Побережье Сирта Жюльена Гра или Татарскую пустыню Дино Буццатти. От прочтения этих книг остается ощущение неподвижности, но именно это и символизирует Пристань.
В основе здесь тоже вода, символика воды. С одной стороны, лить воду заниматься пустословием, плодить бессмысленные оболочки. С другой вода жизни, вода вдохновения. И когда именно она обретает смысл в этом и состоит главная цель Бориса Агеева: уловление текущей воды с сопутствующим анализом. Найти неизменную основу вечно движущейся воды; в движении достичь неподвижности, своей хорошей пристани.
Исходя из объемности и по сути отсутствия сюжетно-фабульной интриги, это весьма водянистое повествование, но… на поверку выясняется, что это ни много ни мало книга жизни. На что указывает не только объем, но и ряд формулировок, ради которых, возможно, и стоило жить (то, что остается в сухом остатке).
Но для того, добавим в завершение, чтобы найти свою тихую пристань, нужно распробовать вкус воды.
Олег Качмарский
